Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов

    Дисциплина: Русский язык и литература
    Тип работы: Монография
    Тема: Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов

    Иннокентий Анненский. Гончаров и его Обломов
    Перед нами девять увесистых томов (1886-1889) {1}, в сумме более 3500
    страниц, целая маленькая библиотека, написанная Иваном Александровичем
    Гончаровым. В этих девяти томах нет ни писем, ни набросков, ни стишков, ни
    начал без конца или концов без начал, нет поношенной дребедени: все
    произведения зрелые, обдуманные, не только вылежавшиеся, но порой даже
    перележавшиеся. Крайне простые по своему строению, его романы богаты
    психологическим развитием содержания, характерными деталями; типы сложны и
    поразительно отделаны. «Что другому бы стало на десять повестей, - сказал
    Белинский еще по поводу его «Обыкновенной истории», - у него укладывается в
    одну рамку» {2}. В других словах сказал то же самое Добролюбов про
    «Обломова» {3}. Во «Фрегате Паллада» есть устаревшие очерки Японии и южной
    Африки, но, кроме них, вы не найдете страницы, которую бы можно было
    вычеркнуть. «Обрыв» задумывался, писался и вылеживался 20 лет. Этого мало:
    Гончаров был писатель чисто русский, глубоко и безраздельно национальный.
    Из-под его пера не выходило ни «Песен торжествующей любви» {4}, ни переводов
    с испанского или гиндустани. Его задачи, мотивы, типы всем нам так близки.
    На общественной и литературной репутации Гончарова нет не только пятен, с
    ней даже не связано ни одного вопросительного знака.
    Имя Гончарова цитируется на каждом шагу, как одно из четырех-пяти
    классических имен, вместе с массой отрывков оно перешло в хрестоматии и
    учебники; указания на литературный такт и вкус Гончарова, на целомудрие его
    музы, на его стиль и язык сделались общими местами. Гончаров дал нам
    бессмертный образ Обломова.
    Гончаров имел двух высокоталантливых комментаторов {5}, которые с двух
    различных сторон выяснили читателям его значение; наконец, от появления
    последней крупной вещи Гончарова прошло 22 года и... все-таки на
    бледно-зеленой обложке гончаровских сочинений над глазуновским девизом
    напечатаны обидные для русского самосознания и памяти покойного русского
    писателя слова: Второе издание.
    Эти мысли пришли мне в голову, когда я недавно перечитал все девять
    томов Гончарова и потом опять перечитал...
    Так как причин этому явлению надо искать не в Гончаровском творчестве,
    а в условиях нашей общественной жизни, то я и не возьмусь теперь за
    выяснение их. Меня занимает Гончаров.
    Гончаров унес в могилу большую часть нитей от своего творчества. Трудно
    в сглаженных страницах, которые он скупо выдавал из своей поэтической
    мастерской, разглядеть поэта. Писем его нет, на признания он был сдержан. В
    Петербурге его знали многие, но как поэта почти никто. На старости лет, в
    свободное от лечения время, напечатал он «Воспоминания». Кто не читал их?
    Ряд портретов, ряд прелестных картин, остроумные замечания, порой
    улыбка, очень редко вздох, - но, в общем, разве это отрывок из истории души
    поэта? Нет, здесь лишь обстановка, одна материальная сторона воспоминаний:
    из-за всех этих Чучей, Углицких, Якубовых {7} совсем не видно
    поэта-рассказчика, что он думал, о чем мечтал в те далекие годы. Рассказывая
    про университет, он даже не говорит я, а мы, рассказывает не Гончаров, а
    один из массы студентов.
    Лиризм был совсем чужд Гончарову: не знаю, может быть, в юности он и
    писал стихи, как Адуев младший, но, в таком случае, вероятно, у него был и
    благодетельный дядюшка, Адуев старший, который своевременно уничтожал эту
    поэзию. Вторжения в свой личный мир он не переносил: это был поэт-мимоза. К
    голосу критики, положим, он всегда прислушивался, но требования его от
    критики были очень ограниченны. “Ni exces d’honneurs, ni exces d’indignites”
    {Никаких излишеств - ни в похвале, ни в порицании (фр.).}. Сам он
    рассказывает, что в отрывках читал в кружке друзей первые части «Обрыва»
    {8}. но на это, конечно, нельзя смотреть иначе, как на художественный прием;
    замечания, советы, мнения чутких и образованных друзей помогали ему в
    трудной работе объективирования.
    Прочитайте те страницы, которые он предпослал 2-му изданию «Фрегата
    Паллада» и его «Лучше поздно, чем никогда», - есть ли в них хоть тень
    гоголевского предисловия к «Мертвым душам» или тургеневского «Довольно»: ни
    фарисейского биения себя в грудь, ни задумчивого и вдохновенного позирования
    - minimum личности Гончарова.
    Итак, личность Гончарова тщательно пряталась в его художественные
    образы или скромно отстранялась от авторской славы. Как подсмеивался сам
    поэт над наивными стараниями критиков открыть, в ком он себя увековечил: в
    старшем или в младшем Адуеве, в Обломове или в Штольце.
    В последующих страницах я попытаюсь восстановить черты если не
    личности, то литературного образа Гончарова...
    Гончаров жил и творил главным образом в сфере зрительных впечатлений:
    его впечатляли и привлекали больше всего картины, позы, лица; сам себя
    называет он рисовальщиком, а Белинский чрезвычайно тонко отметил, что он
    увлекается своим уменьем рисовать {9}. Интенсивность зрительных впечатлений,
    по собственным признаниям, доходила у него до художественных галлюцинаций.
    Вот отчего описание преобладает у него над повествованием, материальный
    момент над отвлеченным, краски над звуками, типичность лиц над типичностью
    речей.
    Я понимаю, отчего Гончарову и в голову никогда не приходила
    драматическая форма произведений.
    Островский, наверное, был более акустиком, чем оптиком; типическое
    соединялось у него со словом - оттуда эти характеристики в разговорах.
    Оттуда эта смена явлений, живость действия, преобладающая над выпуклостью
    изображений.
    Площадный синкретизм нашего времени вмазал в драматическую форму
    «Мертвые души» и «Иудушку», но едва ли бы чья пылкая фантазия отважилась
    создать комедию из жизни Обломова.
    Вспомните эти бесконечные и беспрестанные гончаровские описания
    наружности героев, их поз, игры физиономий, жестов, особенно наружности;
    припомните, например, японцев или слуг: они стоят перед нами как живые, эти
    Захары, Анисьи, Матвеи, Марины. Во всякой фигуре при этом Гончаров ищет
    характерного, ищет поставить ту точку, которая, помните, так прельщала
    Райского в карандашных штрихах его учителя. Гончаров далеко оставил за собою
    и точные описания Бальзака или Теккерея и скучные «перечни» Эмиля Золя...
    Живет ли человек в своем творчестве больше зрительными или слуховыми
    впечатлениями, от этого, мне кажется, в значительной мере зависит характер
    его поэзии. Зрительные впечатления существенно отличаются от слуховых:
    во-первых, они устойчивее; во-вторых, раздольнее и яснее; в-третьих, они
    занимают ум и теснее связаны с областью мысли, тогда как звуковые ближе к
    области аффектов и эмоций. Преобладание оптического над акустическим
    окрасило в определенный цвет все гончаровское творчество: образы его
    осязательны, описания ясны, язык точный, фраза отчеканена, его действующие
    лица зачастую сентенциозны, суждения поэта метки и определенны; музыки,
    лиризма в его описаниях нет, тон рассказа, в общем, поразительно
    однообразен, неподвижные, сановитые фигуры вроде Обломова, бабушки, ...

    Забрать файл

    Похожие материалы:


ПИШЕМ УНИКАЛЬНЫЕ РАБОТЫ
Заказывайте напрямую у исполнителя!


© 2006-2016 Все права защищены